Война в Иране показала пределы влияния России и ослабление позиций Кремля

Военный конфликт в Иране стал моментом истины для Кремля, наглядно продемонстрировав реальные масштабы российского влияния в мировой политике.

Российский лидер Владимир Путин практически не проявил себя в иранском кризисе, лишь изредка выступая с заявлениями, не влияющими на развитие событий. Это подчеркивает реальное ослабление роли Москвы, резко контрастирующее с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Развитие ситуации вокруг Ирана закрепило представление о современной России как о державе второго ряда: несмотря на жёсткие заявления, внешние события формируют её повестку гораздо сильнее, чем она способна формировать их сама. При этом, хотя Россия остается опасным актором, она все чаще оказывается в стороне от ключевых мировых договорённостей.

Спецпредставитель президента РФ Кирилл Дмитриев регулярно использует публичные выпады против западных союзников на фоне напряжённых отношений с США и обсуждений будущего диалога между Вашингтоном и Москвой, а также урегулирования войны в Украине.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других высказываниях он обвинял британского премьера Кира Стармера и европейских лидеров в «разжигании войны» и называл их «лидерами хаоса». Заместитель главы Совбеза РФ Дмитрий Медведев развивает те же тезисы в ещё более резкой форме.

Главная цель подобной риторики – поддерживать представление о якобы слабости Европы, лестно играть на американском одностороннем подходе, умалять роль Лондона, Парижа и Берлина и усиливать любые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит значительно менее выигрышно.

По оценке аналитиков Центра Карнеги Россия–Евразия, страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может никогда полностью не преодолеть. Эксперты Института исследований безопасности ЕС характеризуют российско‑китайские отношения как глубоко асимметричные: у Пекина гораздо больше пространства для манёвра, а Москва объективно выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом у союзников по НАТО есть возможность говорить Вашингтону «нет», что было видно в дискуссиях вокруг Ирана, к раздражению президента США Дональда Трампа. В то же время трудно представить, чтобы Москва могла позволить себе аналогичный отказ Пекину.

Еврокомиссия отмечает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до примерно 12% в 2025 году, а в союзе принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок. Это радикально ослабило главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят скорее как попытка проекции собственных слабостей.

Пока российские представители настаивают на якобы уязвимости Великобритании, Франции и Германии, факты указывают на иное: именно Россия скована войной в Украине, зависит от решений Пекина и выведена за пределы энергетического будущего Европы. Жёсткая риторика здесь выступает не свидетельством силы Кремля, а признанием нарастающей слабости.

В иранском кризисе ключевую роль в достижении прекращения огня и подготовке нового раунда переговоров сыграл Пакистан. Именно через Исламабад шли основные дипломатические усилия. Россия в этой конфигурации не оказалась в центре процесса – её участие не потребовалось даже тогда, когда один из немногих оставшихся партнёров Москвы на Ближнем Востоке столкнулся с вопросом экзистенциальной безопасности.

Таким образом, Россия превратилась в державу на обочине, а не в незаменимого кризисного посредника. У Москвы нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выступать в роли главного менеджера конфликтов. Ей отводится роль внешнего наблюдателя с собственными интересами, но без решающего голоса.

Сообщения о том, что российская сторона якобы обеспечивает Иран разведданными для ударов по американским целям, в Вашингтоне фактически оставили без внимания – не из‑за их недостоверности, а потому, что они мало что меняют на земле. Подписанное в январе 2025 года соглашение о «стратегическом партнёрстве» между Россией и Ираном также не превратилось в полноценный договор о взаимной обороне, что подчёркивает ограниченность возможностей сторон оказать друг другу реальную помощь.

Наиболее ощутимый эффект для России от иранского кризиса оказался экономическим, а не стратегическим. Доходы от экспорта нефти выросли на фоне перебоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить санкции против российской нефти. Это принесло Москве дополнительные средства, но не расширило её политическое влияние.

До этого притока средств экспортные поступления РФ резко сокращались, бюджетный дефицит вызывал растущее политическое напряжение, а новые расчёты показывали, что война в Иране способна вдвое увеличить налоговые сборы от нефти в апреле – до порядка 9 млрд долларов. Для российской экономики это стало заметным облегчением.

Однако такие доходы не являются признаком глобального лидерства. Возможность нажиться на изменении курса Вашингтона – это оппортунизм, а не проявление собственной силы. Страна, которая выигрывает за счёт чужих решений, выступает случайным бенефициаром, а не главным архитектором международной повестки. И столь же быстро ситуация может измениться в противоположную сторону.

Куда более глубокой проблемой остаётся сужающееся пространство для манёвра Москвы во взаимоотношениях с Китаем. Эксперты Института исследований безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который даёт Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай в любой момент может скорректировать курс, если сочтёт издержки слишком высокими. Россия же имеет куда меньше рычагов давления: она значительно зависима от китайских товаров и рынков, а экспорт нефти под санкциями в КНР стал ключевым источником финансирования войны в Украине.

Такой расклад гораздо точнее отражает существующую иерархию, чем риторика об «антизападной оси». Россия не является равным Китаю партнёром и оказывается в более стеснённом положении. Это, вероятно, станет особенно заметно во время запланированного на 14–15 мая перенесённого визита Дональда Трампа в Китай, где для Пекина главным приоритетом остаются стабильные отношения с США – соперником, но и ключевым партнёром по глобальной экономике и безопасности.

Стратегическое сотрудничество с Москвой, хотя и важное для КНР, в итоге вторично: на первом месте у Китая Тайвань, Индо‑Тихоокеанский регион, мировая торговля и инвестиции. Россия же, чьи важнейшие внешние связи во многом зависят от решений Пекина, объективно не находится на вершине мирового порядка. Её возможности ограничены своеобразным «китайским потолком».

При этом у Кремля остаются инструменты давления, даже если они не позволяют изменить архитектуру международных отношений. Россия по‑прежнему способна усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство во внутреннюю политику, экономическое принуждение и эскалацию угрожающих заявлений, включая более прямые ядерные намёки.

На украинском направлении Москва может попытаться повысить ставки во время очередного наступления, используя дипломатический тупик и делая ставку на новые виды вооружений, включая гиперзвуковые комплексы. Одновременно возможно наращивание скрытой поддержки Тегерана, что способно увеличивать издержки Вашингтона, но в то же время рискует поставить под угрозу любые достижения в переговорах по Украине и санкциям.

Все эти шаги представляют серьёзную угрозу, но по сути остаются тактикой «спойлера» – поведения игрока, который вмешивается в чужие процессы, не будучи в состоянии диктовать их ход или добиваться желаемых изменений за счёт подавляющего экономического либо военного превосходства.

У Путина действительно сохраняются определённые карты, но это карты участника со слабой позицией за столом, который вынужден рассчитывать на блеф и повышение ставок, а не на возможность задавать правила игры.

Параллельно с геополитическими сдвигами Россия сталкивается с серьёзными внутренними экономическими вызовами. Масштабные атаки украинских беспилотников по нефтяной инфраструктуре уже привели к рекордному падению добычи нефти. По оценкам, в апреле РФ могла сократить объёмы на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем первых месяцев года.

Если сравнивать с показателями конца 2025 года, падение добычи может достигать 500–600 тысяч баррелей в сутки. Это подрывает один из ключевых источников бюджетных доходов, от которых напрямую зависит финансирование военных расходов.

Одновременно обсуждаются дополнительные ограничительные меры в отношении граждан России. В Евросоюзе рассматривается предложение запретить въезд на территорию объединения россиянам, принимавшим участие в войне против Украины. Соответствующая инициатива должна быть представлена на заседании Европейского совета, запланированном на июнь.