После начала масштабных блокировок и кампании против VPN‑сервисов российские власти столкнулись с волной критики даже со стороны людей, которые прежде предпочитали молчать. Многие впервые со времени начала большой войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают: режим подошел к порогу внутреннего раскола, а курс на ужесточение контроля в сети вызывает раздражение не только у общества, но и у значительной части элит.
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков нарастающих проблем у нынешней политической системы накопилось немало. Общество уже давно привыкло, что число запретов неуклонно растет. Но в последние недели новые ограничения стали вводить с такой скоростью, что люди просто не успевают к ним адаптироваться. И все чаще меры напрямую затрагивают повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия россияне освоили удобную цифровую инфраструктуру: при всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она позволяла быстро и относительно качественно получать услуги и товары. Даже военные ограничения поначалу почти не задели эту сферу: заблокированные Facebook и X (бывший Twitter) так и не стали массовыми, Instagram продолжали использовать через VPN, а пользователи мессенджеров просто мигрировали из одного сервиса в другой.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться буквально за считаные недели. Сначала участились и затянулись сбои мобильного интернета, затем был заблокирован Telegram, пользователей стали настойчиво направлять в государственный мессенджер MAX, а под удар попали и VPN‑сервисы. Телевизионная пропаганда пытается продвигать идею «цифрового детокса» и возврата к «живому общению», но в глубоко цифровизированном обществе это находит слабый отклик.
При этом даже внутри власти мало кто представляет, к каким политическим последствиям приведет курс на форсированное ужесточение интернет‑контроля. Инициатива исходит от спецслужб, политического сопровождения у нее фактически нет, а значительная часть исполнителей настроена к происходящему критически. Над всей этой конструкцией — президент, который дает общее одобрение, не вдаваясь в технические и политические нюансы.
В итоге стратегия ускоренных блокировок сталкивается с осторожным саботажем на нижних этажах власти, с открытой критикой даже от лоялистов и с тревогой бизнеса, местами переходящей в панику. Массовые технические сбои — от проблем с подключением до невозможности оплатить банковской картой или снять наличные — только усиливают общее недовольство. Сломанный на день цифровой сервис успевают восстановить, но ощущение уязвимости остается.
Ситуация накаляется накануне думских выборов. Исход голосования не вызывает сомнений у власти, но ее тревожит другое: как провести кампанию без сбоев, если информационный нарратив оказывается трудно контролировать, а исполнителями самых болезненных решений выступают силовики, не ориентирующиеся на электоральный результат.
Кураторы внутренней политики, будучи финансово и политически заинтересованными в продвижении MAX, долгое время опирались на Telegram как на автономную, но отлаженную инфраструктуру. Там выстроены сложные информационные сети, там же сосредоточена основная электоральная и политическая коммуникация. Переход на полностью прозрачный для спецслужб госмессенджер означает для чиновников не только привычную координацию с силовым блоком, но и резкий рост собственной уязвимости.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовому блоку — процесс не новый. Тем не менее за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не спецслужбы. И там, несмотря на неприязнь к зарубежным сервисам, раздражены тем, как именно ведется борьба за цифровой контроль.
Кураторов внутренней политики беспокоят непредсказуемость и сужение пространства для управляемых решений. Ключевые шаги, влияющие на отношение населения к власти, теперь принимаются в обход их участия. Дополнительную неопределенность создают и неясные военные планы в Украине, и противоречивые дипломатические маневры руководства страны.
В таких условиях подготовка к выборам все сильнее опирается на административное принуждение, а идеологические конструкции и аккуратный «управляемый нарратив» постепенно теряют значение. Это автоматически снижает влияние тех, кто занимался именно политическим менеджментом и общественными настроениями.
Война открыла силовикам новые возможности продавливать выгодные решения под лозунгами «национальной безопасности». Но чем дальше заходит этот курс, тем очевиднее, что он реализуется в ущерб безопасности более конкретной: жителей прифронтовых регионов, бизнеса, бюрократии.
В угоду тотальному цифровому контролю жертвуют жизнями тех, кто не получает вовремя оповещений об обстрелах в привычных мессенджерах; создают дополнительные риски для военных, сталкивающихся с проблемами связи; подрывают малый бизнес, который не выживает без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но внешне убедительных выборов отходит на второй план перед стремлением к полному контролю над интернет‑пространством.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные группы внутри самой власти начинают ощущать себя менее защищенными именно потому, что государство бесконечно расширяет меры контроля «на будущее». После нескольких лет войны в системе не осталось действенных противовесов силовому блоку, а роль главы государства все больше напоминает позицию стороннего наблюдателя, позволяющего «профессионалам» действовать по своему усмотрению.
Публичные заявления руководства страны показывают: силовой блок получил политический карт‑бланш на новые ограничения. Одновременно эти высказывания демонстрируют, насколько далеким от реальных процессов в цифровой сфере остается первый человек в государстве — ни технические детали, ни политические последствия его явно не интересуют.
Конфликт элит и борьба за будущую архитектуру власти
Парадоксально, но и для самих силовиков ситуация далека от безоблачной. Формально война усилила их позиции, однако институциональная конструкция режима в целом осталась довоенной. Сохранились влиятельные технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, расширивший зону влияния за пределами страны. Курс на тотальный цифровой надзор проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Возникает вопрос: кто в итоге подчинит себе кого. Сопротивление со стороны элит толкает силовой аппарат к еще более жестким действиям, подталкивает к усилиям по полной перестройке системы под логику спецслужб. Ответом на публичные возражения, даже исходящие от лояльных фигур, становятся новые репрессивные шаги.
Однако дальше многое зависит от того, приведет ли ужесточение к усилению внутриэлитного сопротивления и удастся ли силовому блоку с ним справиться. Дополнительный фактор неопределенности — растущее убеждение в ослаблении личной власти президента, который не предлагает ни понятного пути к миру, ни стратегии победы, все хуже понимает реальные процессы в стране и все меньше склонен вмешиваться.
Долгое время главной опорой руководителя государства была его сила и способность выступать верховным арбитром. Ослабевший арбитр никому не нужен, включая силовые структуры. На этом фоне борьба за новую архитектуру власти в воюющей стране вступает в активную фазу, а конфликт вокруг цифрового контроля становится одним из ее ключевых проявлений.
