К началу полномасштабного конфликта между Россией и Украиной в стране уже сформировался один из самых развитых цифровых рынков. Крупные технологические компании почти не пострадали от санкций напрямую, но отрасль потеряла множество квалифицированных специалистов: часть уволилась и уехала, другие остались и наблюдали, как постепенно блокируют десятки сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов, а в приграничных регионах периодически отключают интернет целиком.
К 2026 году государственная политика в сфере интернета стала ещё более жёсткой: начали тестировать так называемые «белые списки», заблокировали популярный мессенджер и большое количество VPN‑сервисов, в том числе тех, которыми пользовались российские разработчики в работе. Пятеро сотрудников IT‑индустрии из московских компаний рассказывают, как меняется российский интернет и что это означает для их жизни и профессии.
В тексте встречается обсценная лексика.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Чувствуешь, будто на тебя нависла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы привыкли общаться в мессенджере, формального запрета на его использование для рабочих задач не было. Официально вся коммуникация должна идти по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, задерживаются ответы, возникают сложности с вложениями.
Когда начались серьёзные перебои с привычным мессенджером, нас в спешке попытались перевести на другой софт. У компании уже давно есть свой корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но приказа пользоваться исключительно ими до сих пор нет. Более того, нам запретили отправлять через этот мессенджер ссылки на рабочие пространства и документы: он считается недостаточно защищённым, нет гарантий тайны связи и безопасности данных. Это выглядит абсурдно.
Сам корпоративный мессенджер работает плохо. Сообщения часто доходят с заметной задержкой, функциональность урезана: есть только чаты, но нет каналов, как в популярных сервисах, не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение лагает: например, клавиатура закрывает половину чата, и последние сообщения не отображаются.
В итоге в компании каждый общается как придётся. Старшие коллеги по привычке сидят в почте, большинство продолжает пользоваться заблокированным мессенджером. Я тоже там осталась и постоянно переключаюсь между VPN: корпоративный не даёт доступ к нужному сервису, поэтому для общения с коллегами приходится включать личный, зарубежный.
Разговоров о том, чтобы помогать сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется обратный курс — максимальный отказ от «запрещённых» ресурсов. Коллеги реагируют иронично, будто их это развлекает: «Ха, ещё один прикол». Меня такое отношение деморализует. Кажется, что я одна воспринимаю происходящее как настоящий кошмар и понимаю, насколько сильно «затянули гайки».
Блокировки серьёзно усложнили мне жизнь: страдает всё, что связано с доступностью интернета и связью с близкими. Ощущение, будто над тобой повисла серая туча, и ты не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в итоге эти ограничения сломают тебя, и ты просто привыкнешь к новой реальности — хотя очень не хочется.
О планах обязывать сервисы блокировать пользователей с VPN и отслеживать, какие именно VPN они используют, я читала лишь мельком. Сейчас в новости погружаюсь поверхностно: морально тяжело. Понимаешь, что личная приватность фактически исчезает и повлиять на это невозможно.
Единственная надежда — что где‑то существуют энтузиасты, которые разрабатывают новые инструменты обхода ограничений. Когда‑то и VPN‑сервисов не было, а потом они появились и долгое время успешно работали. Очень хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальными ограничениями, со временем появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — всё равно что вернуть гужевой транспорт»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
Ещё до пандемии в России было множество технических решений от зарубежных поставщиков, интернет развивался очень быстро. Высокой была не только скорость, но и доступность — в том числе в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по крайне низким ценам.
Сейчас картина куда мрачнее: сети деградируют, оборудование устаревает и несвоевременно заменяется, слабо поддерживается, развитие новых сетей идёт с трудом. Особенно это заметно на фоне отключений мобильной связи из‑за угрозы беспилотников, когда в определённые периоды альтернативы просто нет. Люди массово проводят проводной интернет, провайдеры завалены заявками, сроки подключения растут. Мне самому уже полгода не удаётся провести интернет на дачу. Технически интернет в стране явно откатывается назад.
Все эти ограничения прежде всего бьют по удалённой работе. В период пандемии многие компании поняли, как это удобно и экономически выгодно. Сейчас же из‑за отключений интернета сотрудников приходится возвращать в офисы, что увеличивает расходы на аренду площадей.
Наша компания небольшая, вся инфраструктура — на собственных ресурсах, мы не арендуем чужие серверы и не пользуемся внешними облачными мощностями.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, невозможно. VPN — это не один сервис, а технология. Отказ от неё — как отказ от автомобилей в пользу гужевого транспорта. Банковская инфраструктура тоже опирается на VPN. Если отключить все соответствующие протоколы, перестанут работать банкоматы, платёжные терминалы — жизнь остановится.
Скорее всего, и дальше будут лишь точечно блокировать отдельные сервисы. Но поскольку мы используем собственные решения, полагаю, что для нашей компании последствия будут минимальны.
История с «белыми списками» выглядит куда реалистичнее. Сама идея защищённых сетей понятна: необходимо обеспечить работу критически важных ресурсов в случае отключений. Но сейчас в белых списках ограниченное число компаний, и процедура включения туда непрозрачна. Это создаёт неравные условия и подталкивает к коррупции. Бизнесу нужен ясный, понятный и единый механизм попадания в такие списки.
Если компании удаётся попасть в «белый список», её сотрудники получают удалённый доступ к корпоративной инфраструктуре, а через неё — и к внешним ресурсам, в том числе зарубежным, необходимым для работы. Сами иностранные сервисы в такие списки, очевидно, включать не будут, поэтому для компаний критично обеспечить себе возможность выхода за рубеж через VPN.
К усилению ограничений я отношусь без паники. Для любой технической проблемы можно придумать решение. Если правила станут ещё жёстче, будем искать новые способы их обхода. Когда у большинства пользователей мессенджер фактически перестал работать, мы в компании смогли подготовиться и сохранить работоспособность: нашли техническое решение, позволившее сотрудникам продолжать пользоваться привычным инструментом.
Часть ограничений, связанных, например, с угрозой беспилотников или с блокировкой ресурсов, признанных «экстремистскими», мне кажется понятной с точки зрения логики нынешней системы. Но запреты в отношении крупных зарубежных платформ — видеохостингов, соцсетей, мессенджеров — вызывают вопросы. На них много полезного контента. Более продуктивным подходом было бы не запрещать площадки целиком, а конкурировать за аудиторию и продвигать собственную точку зрения внутри этих сервисов.
Инициативы по ограничению доступа к сервисам на устройствах с включённым VPN я оцениваю резко отрицательно. Лично я использую VPN‑клиент на телефоне не для обхода блокировок, а для доступа к рабочей инфраструктуре, чтобы в любой момент решать срочные задачи. Согласно нынешней логике, разницы между «хорошим» и «плохим» VPN просто не делается, и это абсурдно. Прежде чем запрещать всё подряд, стоило бы заранее опубликовать список разрешённых решений и дать бизнесу время подготовиться.
«Странно уезжать из страны из‑за того, что нельзя смотреть рилсы»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Последние ограничения не стали для меня сюрпризом. Государствам во всём мире выгодно строить собственные суверенные сегменты интернета: когда‑то это сделал Китай, теперь похожим путём идёт Россия, и другие страны, вероятно, тоже движутся в этом направлении. Желание властей иметь полный контроль над интернетом внутри страны вполне понятно.
Конечно, это раздражает: блокируют привычные сервисы, замены пока не дотягивают по качеству, рушатся пользовательские привычки. Но если когда‑то удастся создать полноценные аналоги, жить с этим станет проще — вопрос в том, получится ли. В России много талантливых программистов, и во многом всё упирается в политическую волю.
Моей компании блокировки почти не повредили. На работе мы не используем запрещённый мессенджер, у нас есть собственный корпоративный чат с каналами, тредами и набором реакций, похожий на Slack. На настольных компьютерах приложение работает отлично, на смартфонах — не так плавно, как хотелось бы, но особых проблем нет. В целом есть внутренняя установка использовать максимум собственных решений, поэтому разработчикам всё равно, доступен ли тот или иной внешний сервис.
Некоторые западные нейросетевые сервисы для нас доступны через корпоративные прокси, но самые новые инструменты, вроде ИИ‑агентов для написания кода, заблокированы службой безопасности: опасаются утечки исходного кода. Зато внутри компании развёрнуты собственные модели, которыми мы активно пользуемся. Они, вероятно, во многом основаны на западных наработках, но в работе показывают себя неплохо — новые версии появляются почти каждую неделю.
На рабочие процессы новые ограничения в целом не повлияли. Но как обычному пользователю мне очень неудобно, что приходится всё время включать и отключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому политические решения здесь вызывают у меня в основном одно ощущение — дискомфорт.
Сложнее всего стало общаться с родными за границей. Хочешь созвониться с мамой — один сервис не работает, другой заблокирован, третий ограничен. Пока вспомнишь, через какую площадку ещё можно поговорить, пока всё настроишь, уходит куча времени. Готов попробовать новые официально продвигаемые приложения, но только если их установят и другие: общаться в одиночестве смысла нет.
Многих пугает слежка, но я считаю, что практически все приложения так или иначе собирают данные. В моём случае, как у мигранта, и без того есть обязательное приложение, которое круглосуточно отслеживает геолокацию, поэтому дополнительные риски меня уже мало удивляют.
Жить в России стало менее удобно, но я не уверен, что сам факт блокировок заставит меня уехать. Интернет в повседневной жизни я использую в основном для работы, а рабочие сервисы вряд ли тронут. Остальное — мемы и короткие видео. Уезжать только потому, что запретили смотреть рилсы, кажется странным.
Раньше казалось, что критической точкой могла бы стать, например, блокировка крупной игровой платформы. Сейчас я почти не играю, и порог терпимости стал выше. Пока функционируют инфраструктурные сервисы — доставка еды, такси, банковские приложения, — для меня лично повода срочно уезжать нет.
«Бороться с VPN так, как предлагают, — очень дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Большинство наших внутренних процессов за последние годы перевели на корпоративные решения или на ещё доступные аналоги. От иностранного софта тех брендов, которые ушли с российского рынка и запретили использование своих продуктов, мы отказались ещё в 2022 году. Тогда в банке решили максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков: часть сервисов для сбора метрик и аналитики теперь полностью свои. Но есть сферы, которые невозможно заместить — например, экосистема Apple, под которую нам приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов нас затрагивают слабо, у банка свои протоколы, и случаев, когда сотрудники внезапно теряли доступ к рабочему VPN, пока не было. А вот «белые списки», которые тестировали в Москве, уже ощутимы: ещё недавно ты был на связи в любой точке, а теперь можешь просто выехать из дома и остаться без интернета.
Формально компания ведёт себя так, будто ничего не изменилось: новых инструкций на случай нештатных ситуаций не появилось, переводить сотрудников с удалёнки в офис, ссылаясь на возможные проблемы с доступом, никто не спешит.
От популярного мессенджера мы отказались ещё в 2022‑м: тогда всю коммуникацию вели там, но в один день пришло распоряжение перейти на внутренний корпоративный чат. При этом честно признали, что он не готов к нагрузке в масштабах всего банка, и попросили «потерпеть полгодика». Со временем приложение доработали, но по удобству и атмосфере общения оно до сих пор сильно уступает прежнему инструменту.
Некоторые коллеги купили самые дешёвые смартфоны на Android, чтобы устанавливать туда только корпоративные приложения. Объяснение на уровне теорий заговора: мол, рабочие программы могут подслушивать. С точки зрения безопасности устройств, особенно техники Apple, эти опасения сильно преувеличены, поэтому у меня все корпоративные приложения установлены на основном телефоне.
Я видел методические рекомендации Минцифры по борьбе с VPN. Выполнить их на iOS в полном объёме нереально. Система сильно закрыта, и разработчику даётся ограниченный набор инструментов: отследить, какие именно приложения использует человек, возможно разве что на взломанных устройствах.
Запрет доступа к приложениям только из‑за включённого VPN выглядит странной и несправедливой мерой. Особенно это бьёт по тем, кто уехал, но продолжает пользоваться российскими банковскими сервисами. Как отличить человека, который действительно находится за границей и совершает легитимную операцию, от пользователя с включённым VPN в России?
К тому же многие VPN‑клиенты поддерживают раздельное туннелирование: можно указать, какие приложения должны работать без VPN. На практике реализовать стопроцентный контроль над такими схемами крайне сложно и дорого. Уже сейчас сети глубокой фильтрации периодически дают сбои, и пользователи внезапно обнаруживают, что заблокированные сервисы снова открываются без VPN.
С развитием «белых списков» возникает другая угроза: технически проще не усиливать фильтрацию всего подряд, а разрешать доступ только к ограниченному набору ресурсов. Для пользователей это куда более пугающий сценарий.
Я надеюсь, что многие сильные инженеры, которые могли бы строить такие системы тотального контроля, просто уехали и не хотят этим заниматься по этическим причинам. Возможно, это лишь иллюзия, но мне хочется в неё верить.
Когда в России начали активно разворачивать новые блокировки и «белые списки», сначала я относился к этому скептически и считал, что у регулятора не хватит компетенций для масштабной цензуры. Но когда сам столкнулся с отключением нужных ресурсов, наступила тяжёлая апатия. В мире с жёсткими «белыми списками» я физически не смогу скачать нужные инструменты разработки, потому что они завязаны на экосистему Apple, которую в такие списки никто не добавит.
Помимо основной работы у меня есть личные проекты, связанные с ИИ. Многие зарубежные нейросети, в том числе Claude и ChatGPT, в России ограничены, и без них продуктивность падает в разы. Если доступ к таким инструментам окончательно перекроют, я не смогу выполнять обязательства перед заказчиками и, вероятно, буду вынужден всерьёз задуматься об отъезде.
Уже сейчас раздражает, что VPN включён круглосуточно и даже привычным мессенджером нельзя пользоваться без ухищрений. Моя работа напрямую связана с интернетом, и чем он менее свободен, тем сложнее жить и работать. Только успеваешь привыкнуть к одним ограничениям, как появляются новые.
«Государство и крупный техсектор сливаются в одно уродливое существо»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Гибель свободного интернета я переживаю очень тяжело — от происходящего в крупных IT‑корпорациях до решений на государственном уровне. Кажется, что всё подряд пытаются ограничить и заблокировать, а параллельно расширяют инструменты слежки. Особенно пугает, что регуляторы становятся всё компетентнее и могут подать пример другим странам: свободы в сети во всём мире, скорее всего, будет становиться всё меньше.
Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию, и это становится всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в России заблокирован. Подключиться к другому VPN через приложение, а потом включить рабочий VPN поверх него нельзя, поэтому пришлось в срочном порядке покупать новый роутер, настраивать VPN на нём и только потом подключаться к рабочей сети. В итоге я захожу на все ресурсы через двойной туннель. Если режим «белых списков» расширят, велика вероятность, что работать в таких условиях станет невозможно — придётся уезжать.
Крупные российские IT‑компании когда‑то вызывали уважение, но сейчас воспринимаются иначе. Многие специалисты, не готовые мириться с усиливающимся авторитаризмом и репрессиями, уехали, а то, что осталось, оказалось тесно связано с государством. Компании продолжают существовать, решают интересные технические задачи, но ценность свободного интернета и независимости для них больше не в приоритете.
Похожая ситуация и в телеком‑секторе: рынок поделен между несколькими крупными игроками, все «рубильники» сосредоточены в очень узком кругу, и управлять этим кругом просто.
Работать в российском крупном техсекторе я не готов и не вижу там для себя перспектив. Крупные платформы и банки, которые всё теснее аффилируются с властями, для меня закрыты. Мобильных операторов тоже не рассматриваю: они пошли на сотрудничество задолго до нынешней волны блокировок, и доверия к ним нет.
За последние годы я видел, как из России полностью уходили компании, которые считались гордостью местного IT‑рынка: они разорвали связи и продолжили работать на глобальном рынке. Это было грустно, но предсказуемо.
Особенно тревожит масштаб ресурсов, которыми теперь располагают регуляторы. Им удалось обязать провайдеров устанавливать нужное оборудование, а расходы на это фактически переложены на пользователей — после принятия пакета законов о хранении трафика интернет ощутимо подорожал. По сути, люди платят за систему, которая даёт государству больше возможностей следить за ними.
Сейчас появляются и технические средства, позволяющие в любой момент по нажатию кнопки включить «белые списки». Пока ещё есть обходные пути, но нет ничего такого, что нельзя было бы заблокировать при достаточно сильном желании. Отдельный страх вызывает инициатива операторов связи дополнительно тарифицировать международный трафик.
С технической точки зрения надёжнее всего поднимать собственный VPN‑сервер — это не так сложно и стоит недорого. Есть протоколы, которые сложнее отслеживать, и они, вероятно, продолжат работать даже при жёстком режиме «белых списков». Один такой пример — решения на основе WireGuard с дополнительной маскировкой. При небольшой ежемесячной плате такой сервер может обеспечить защищённый доступ сразу для многих людей.
Важно помогать окружающим сохранять доступ к относительно свободному интернету. Задача цензурных ведомств — сделать так, чтобы большинству это было недоступно: массовые и простые решения уже почти полностью перекрыты, многие пользователи переключились на официально поощряемые сервисы. Кто‑то радуется, что после блокировки одного мессенджера нашёл альтернативу, но с точки зрения регулятора задача выполнена: часть аудитории ушла с неудобной для государства площадки.
С технической стороны я чувствую себя более‑менее защищённым, но это слабое утешение. Сила свободного обмена информацией в том, что доступ к нему есть у большинства, а не у небольшой группы подготовленных людей. Если свободный интернет остаётся только для меньшинства, битва фактически проиграна.
